garden_vlad (garden_vlad) wrote,
garden_vlad
garden_vlad

Categories:

Зарубежная Россия


Из ТК чёрная сотня:

Замечательное предисловие Олега Кашина к готовящейся к выпуску «Зарубежной России» Ковалевского:

«В России нет особой привычки следить за восточноевропейскими политическими новостями, но когда в 2001 году премьер-министром Болгарии стал Симеон Саксен-Кобург-Готский, ещё в детстве вошедший в национальную историю как Симеон II (будучи ребёнком, он оказался последним болгарским царём), эта новость на многих произвела впечатление. Куда уж нагляднее — вот они, критические 25 лет, из-за которых Россия оказалась единственным из государств, переживших коммунистическую диктатуру, где после падения власти коммунистов не случилось большого возвращения прежней, эмигрировавшей национальной элиты. Вернувшемуся Симеону, когда он стал премьером, было всего 65 лет, у нас же возвращаться было некому: поколение цесаревича Алексея вымерло в начале 80-х. О, если бы и у нас, как у болгар и других восточных европейцев, советская власть продержалась не 70, а всего 45 лет — они бы вернулись, они бы успели, и Россия была бы совсем другой. Даже судьба этой книги укладывается в ту же календарную схему — книга вышла в 1971 году, автор умер в 1978-м, не пережив даже Брежнева, которого, в общем, вообще никто не пережил. Главные долгожители эмиграции остались в 70-х — Керенский, Борис Зайцев, — и чуть ли не единственным состоявшимся дореволюционным человеком, успевшим вернуться (в ленинградскую, впрочем, коммуналку), оказалась Ирина Одоевцева.


Но дело не только во времени. Понятно, что возвращаться можно и посмертно. Этот процесс начался ещё в доперестроечном СССР — Бунина стали издавать ещё при Хрущёве, Шмелёва — в конце 60-х. Незадолго до перестройки в Москве перезахоронили прах Шаляпина. Даже Зворыкин американским туристом и делегатом не раз приезжал в Советский Союз. Но у слова «эмиграция» к тому времени было уже совсем другое значение и совсем другие ассоциации, в том числе географические — не врангелевский Крым и Галлиполи, не Белград, Константинополь и Париж, а Вена, Тель-Авив и Нью-Йорк. «Хоть тушкой, хоть чучелком», «жена не роскошь, а средство передвижения» — через первые дыры в железном занавесе не русская культура прежде всего хлынула в Россию, а советская — на Запад.

Мемуары Одоевцевой опубликуют ещё в СССР, но нельзя сказать, что они или ещё какие-то книги того же рода — Роман Гуль, Георгий Адамович, даже Нина Берберова, — как-то сотрясли устои или впечатлили поколение. Нет, гораздо популярнее у современников был Довлатов, в «Ремесле» уморительно описывавший своё противостояние с недотёпистым самодуром Боголюбовым (все понимали, что речь об Андрее Седых, тогдашнем редакторе «Нового русского слова», в прошлом — литературном секретаре Бунина), и понятно, на чьей стороне были симпатии позднесоветских и постсоветских читателей: «До семидесятого года в эмиграции царил относительный порядок. Отшумели прения и споры. Распределились должности и звания. Лавровые венки повисли на заслуженных шеях. Затем накатила третья волна эмиграции». Это гораздо более злая ирония судьбы, чем советско-восточноевропейский 25-летний лаг — крушение старой, первой эмиграции случилось на её территории и стало результатом противостояния с уехавшими советскими, для которых сбережённая за границей Россия была так же неважна, как и для тех, кто их выгонял.

И «русское зарубежье» (постсоветский уже термин) — это было что-то заведомо музейное, мумифицированное, неживое. Что-то, о чём на телеканале «Культура» Никита Михалков разговаривает с какой-нибудь по-французски грассирующей бабушкой, или что проходит по категории «забытые имена» в литературных толстых журналах. Вместо русских Симеонов или хотя бы их потомков в постсоветскую Россию возвращались Василий Аксёнов, Юрий Любимов, Андрей Кончаловский — советское зарубежье, вытоптавшее русское ещё лет за десять до крушения советской власти. Три главных литературных имени для постсоветской образованщины — Набоков, Бродский и тот же Довлатов, — самая точная социологическая характеристика: постсоветским людям хотелось любить тех, кто интегрировался в Запад, а не тех, кто хранил никому не нужное прошлое.

Но слава Богу, что у прошлого, у наследия, нет срока годности — оно будет лежать, пока в нём не возникнет потребность, и потребность возникает сейчас, на наших глазах. Может быть, оформилась уже очередная волна (нумерации уже нет — пятая, шестая, неважно) эмиграции, чувствующая необходимость в наследовании и в Отечестве; такие вещи обостряются в интернациональной среде, в интернациональных коллективах. Когда рядом с тобой француз, никогда не забывающий, что он француз, и англичанин, для которого крайне важно быть англичанином — ты, даже если в России тебе на это было плевать, почувствуешь себя русским и вспомнишь тех русских, которые были до тебя. Даже если ты программист в Долине или преподаватель в Оксфорде, родство с предшественниками даст о себе знать, и открытием для тебя станет, что русский в Европе сто лет назад — это совсем не только парижский таксист, но и профессор, и архитектор, и инженер, и художник (писатели — вообще само собой), и ты сегодня — прямой их наследник. Живя на Западе, я стал чаще видеть таких людей, и их типичность стала для меня открытием — раньше я думал, что любой уехавший мечтает раствориться и забыть о своей русскости. Впрочем, может так и было когда-то, но сейчас — точно нет. Сейчас современной эмиграции оказывается нужным то, что было когда-то сбережено теми, кто, по Гулю, «унёс Россию», но и не только эмиграции — сама Россия сегодня часть мира, и интеллектуальные моды распределяются примерно одинаково. Люди, которые ищут альтернативу нынешним порядкам и нравам, неизбежно обнаруживают целый русский мир, который, как видим, был когда-то заботливо описан и систематизирован Петром Евграфовичем Ковалевским.

Едва ли он отдавал себе в этом отчёт, но какая проницательность — не «русское зарубежье», но «Зарубежная Россия»; стилистическая тонкость того же рода, что и в парах «Прибалтика/Балтия» или «Средняя Азия/Центральная Азия» — для постсоветских государств объяснимо важен был отказ от прежних обозначений, имевших точкой отсчёта имперские столицы. Теперь и мы на чуть более сложном, даже экзистенциальном уровне приходим к той же игре слов — не зарубежье, то есть не необязательный придаток, но сама Россия, пусть и стоящая от российских границ на тысячи километров. Слишком долго у нас говорили об эмиграции в третьем лице. Зарубежная Россия заслуживает слова «мы» вне зависимости от того, где оно произносится — в нынешней России или за её пределами»

Лондон, июнь 2019 года
Кашин Олег Владимирович
Предисловие к «Зарубежной России» Ковалевского

Оформить предзаказ, выпуск в июле: chernaya100.com

Tags: Историческая Россия, русская цивилизация, третий путь
Subscribe

  • Дневник обозревателя

    Здравые мысли. Осторожно, "православный" сталинизм и "православный" социализм. https://t.me/tsarkrest/2941 Многие православные давно приметили,…

  • Дневник обозревателя

    Когда Хам пришёл к власти в 17г. и бесовские силы устроили свой шабаш в стране, поменялась не только структура общества и народного хозяйства,…

  • Дневник обозревателя

    Памяти Николая Гумилёва. Это стихотворение можно было бы назвать так: о смысле жизни и один из вариантов ответа. Николай Гумилев Выбор…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments