garden_vlad (garden_vlad) wrote,
garden_vlad
garden_vlad

Categories:

Читая Гойченко Д.Д.

Всем, кому интересна тема изучения эпохи террора, обязательно следует почитать мемуары и документы о коллективизации человека удивительнейшей судьбы Дмитрия Даниловича Гойченко (1903-1993гг).

Чего только не пережил этот человек. В юности был убеждённым антикоммунистом, затем заразился безбожием, лично видел поразительные чудеса (обновление иконы и исцеление родного брата), но не вразумился и стал даже активным коммунистом и участником сталинских реквизиций хлеба на Украине, приведших к страшному голоду.
В конце концов, как это было и положено в те годы (30-е) оказался в тюрьме, в которой был подвергнут страшному конвейеру пыток.
По бериевской "оттепели" чудом вышел на волю и смог не нелегальном положении дождаться немцев. Но и у немцев с семьёй оказывается в лагере. В конце концов ему удаётся эмигрировать, но судьба этого русского украинца немыслима фантастично, хотя написана, как кажется, не очень вразумительным языком.
Если читать, то лучше ознакомиться с предисловием - http://www.a-port.us/gene/mscripts/svidetel.html

Однако одной из самых поразительных моментов жизни Гойченко является немыслимый подвиг стойкости, позволивший ему (но конечно не без промысла Божия) выдержать пыточный конвейер НКВД, который вряд ли кто-нибудь ещё выдерживал:

"23 ноября 1937 года последовал арест, обвинение по политической 58 статье, а затем долгий пыточный конвейер, ставивший целью добиться от Дмитрия самооговора, признания в принадлежности к контрреволюционной организации и названии своих мнимых соучастников. В мемуарах Гойченко остались подробные описания пыток, которым подвергали узников в коммунистической тюрьме. Первая серия допросов с пристрастием продолжалась с 5 по 18 января 1938 года. Особенно же детально выписаны непрерывные пытки протяженностью по пять дней, проходившие в четыре этапа с 7 по 27 июля. Каждый виток очередных мучений длился приблизительно пять суток (117—120 часов). В этом земном аду Дмитрий Данилович выстоял, не принял лжи и никого не предал. Через десять лет он смог не только запечатлеть пережитое, но и глубоко проанализировать происшедшее с ним, описать тот источник сил, который помогает личности устоять перед насилием. «Мне дала силу любовь», — подытожил он позже. Между допросами, вспоминая древних христианских мучеников, он спрашивал себя: «Почему я не могу терпеть, как они? Им давала силу любовь… Если же моя любовь оказалась бы слабее мук, то это не любовь, а лицемерие и самообман».

Поразительные совпадения с судьбой Гойченко находим в биографии комбрига Александра Горбатова (1891—1973). Арестованный на исходе Большого террора, он также перенес пыточный конвейер (как минимум два круга допросов по 120 часов каждый)[39]. Не признав возводимой на него вины, он в трех тюрьмах и в колымских концлагерях, куда был помещен, оказался белой вороной: все сокамерники оклеветали себя и других. Выходец из бедной и религиозной крестьянской семьи, он также, благодаря природным способностям, в советское время делал успешную карьеру, а попав под репрессии, держался на вере в добро, воспитанной в детстве, на любви к верной и самоотверженной жене. Результатом подобной стойкости духа стало неожиданное оправдание и освобождение в марте 1941 года."

Свидетельства Гойченко подтверждаются и другими воспоминаниями, именно в украинских тюрьмах (Киев, Днепропетровск) следователи НКВД чаще всего даже и не предъявляли арестованному каких-либо обвинений, но сам обвиняемый под воздействием пыток должен был сочинять на себе обвинительную легенду, а также указывать всех близких ему людей как участников мнимого "заговора". Между прочим, Иванов-Разумник прошедший все круги ада в 37-8гг в московских тюрьмах, свидетельствовал, что всё же тамошние органы что то (какую то заготовку) вменяли арестованному, например шпионаж или ещё что то иное. Но в Киеве и на Украине просто били и пытали молча - дабы арестованный догадался сам, что нужно было насочинять самим на себя.
Пожалуй, подобного ЯВЛЕНИЯ не было никогда в мировой истории. Может быть, были и более жестокие репрессии, но чтобы заниматься самооговорами и самобичеваниями в массовом масштабе, такого в мире нигде и никогда не было.
Сталинщина явила миру совершенно уникальный опыт.
Вот один отрывок из непрерывного 120 часового пыточного конвейера, которых Гойченко выдержал целых четыре.
"Блудный сын" - http://www.a-port.us/gene/manuscripts.html

"Вот тебе бумага и перо. Пиши показания.
- Ничего не буду писать,- сказал я.
- Будешь!
Тут Нагайкин силой вложил в пальцы ручку.
Я сознавал, что меня в эту мясорубку не зря спустили. Из побывавших здесь, очевидно, мало кто выжил. И среди арестантов ходили лишь страшные слухи о ней. Поэтому я имел основания считать, что Нагайкин не преувеличивает, говоря, что отсюда живые не выходят. Я решил ускорить развязку и придвинулся поудобней к столу.
- Я тебе не буду мешать. Подумай хорошенько и пиши, - сказал Нагайкин и вышел в коридорчик, следя оттуда за мной в большое отверстие волчка.
Подумав, я написал следующее:
Начальнику управления НКВД по ... области.
Заявление
Пойду на любые пытки и на смерть, но на путь самооклеветания не встану.
К сему Х.
Спустя несколько минут, вошел Нагайкин. Зайдя сзади, он, очевидно, читал, что я написал. Внезапно я получил страшный удар по голове. Разорвав и бросив на пол мое заявление, Нагайкин закричал:
- Так ты, бандит, даешь показания?
И начал меня кулаками садить по лицу. Он бил с чудовищной яростью. Рот и нос были разбиты, на грудь текла кровь. Руки Нагайкина были выпачканы, как у мясника. Затем он, давая отдых кулакам, стал жестоко бить сапогами в живот и по ногам.
- Ну что, дашь показания, дашь показания? - бешено кричал он.
Он бил до тех пор, пока, весь потный и раскрасневшийся, как рак, свалился на стул. От бешенства у него так тряслись руки, что он не мог зажечь спичку. Выкурив половину папиросы, он схватился и опять ко мне.
- Так ты дашь, проститутка, показания, а? Дашь?
- Ничего я не дам, хоть вы меня бейте беспрерывно целую неделю, - ответил я.
Теперь он начал меня бить кулаками в грудь. Я не успевал набрать воздуха в легкие, как он наносил новый удар с огромной силой. Он старался бить все время в одно место - в сердце, но я увиливал и он бешено орал:
- Стой ровно, бандит, не то убью!
- А я и хочу быть убитым скорее,- отвечал я.
- Не выйдет, не выйдет (похабщина), не так-то скоро мы тебе дадим сдохнуть!
От бесчисленных ударов в грудь она была охвачена ужасной болью и как бы сжата тисками. Удары в область сердца становились столь мучительными, что мне сделалось дурно и я склонился на стенку.
Задыхаясь от усталости, Нагайкин сразу осушил бутылку пива, достав ее из тумбочки стола, и закурил.
- Ну, не надумал еще каяться?
- Мне не в чем каяться.
- Подлец, погибнешь. Убьем, как собаку! Не убьем, а замучаем! Жилы вытянем! Кровь по капле высосем! Но все равно заставим дать показания и назвать 50, а то и 100 соучастников.
- Нет, не заставите. Нет таких средств, какими можно было бы меня заставить лгать, - сказал я решительно.
- Кто тебя заставляет лгать, проститутка ты фашистская? Ты только попробуй лгать, так я тебе налгу. Следствие от тебя требует только правду.
- Я говорю только правду, что все обвинения являются провокационным вымыслом - ответил я.
Нагайкин с криком:
- Не смей провоцировать следствие, бандит!- начал меня снова жестоко избивать, работая одновременно кулаками и сапогами.
Из легких стала откашливаться кровь и я сплюнул, так как тряпочкой, служившей у меня вместо носового платка, не разрешено было пользоваться. Нагайкин приказал лизать, но я растер ногой.
Посадив меня на шипы табурета, он схватил за бороду, поднял лицом вверх и начал с еще большим остервенением месить мне физиономию. От страшных ударов по лицу, прищемляемые к зубам щеки оказались внутри израненными, и рот наполнился кровью, которую я должен был глотать.
Лишь соблюдая железные " правила врага народа", я мог пока сохранить зубы, а также не захлебнуться кровью из отбитых легких. Этими правилами были: предельное сжатие зубов при ударах, наполнение воздухом легких, а также напряжение живота, дабы избежать повреждения внутренностей. За 8 месяцев я уже привык применять эти правила и они в очень большой степени помогали мне спасать организм. Было известно немало случаев, когда при несоблюдении правил человек при первых ударах терял зубы или же получал такое повреждение груди, что у него развивался туберкулез, и он погибал.
Обед для сержанта Нагайкина был подан в застенок.
"Наработавшись", он с жадностью пожирал громадные порции, громко чавкая и дразня меня репликами вроде:
- Что, пожрал бы? Давай показания, так я тебе два таких обеда закажу и папиросой угощу.
- Дешево вы хотите купить меня, - отвечал я.
Подкрепившись, Нагайкин снова принялся за меня.
На этот раз он напал на мою левую руку. Не было счета количеству ударов, наносимых ребром ладони выше локтя. Я напрягал все силы, чтобы терпеть, но боль чем дальше, тем становилась нестерпимей и рука постепенно теряла способность двигаться.
Создав таким образом очередной болезненный очаг, Нагайкин взялся за лопатки. Он до тех пор бил по лопаткам, пока они вывернились, а кожа, покрывавшая их, превратилась в ссадины.
После этого он взялся избивать плечи, особенно правое плечо. Когда все было разбито до ссадин, он перешел к тазовым костям.
Таким образом, за 12 часов своего дежурства он меня превратил в инвалида и создал несколько болезненных очагов, до которых нельзя было прикоснуться. Ему даже не составило большого труда наделать ран на остро выступающих костях, поскольку я в то время почти что представлял из себя скелет.
Все нестерпимо болело. Грудь как бы окаменела и самое осторожное дыхание вызывало нестерпимую боль. Мне жутко было подумать, что будет со мной через сутки.
Душераздирающие вопли, наполнявшие коридор, терзали мне сердце, ужасно действуя на нервную систему и дополняя физические страдания душевными.
Хотелось рыдать до разрыва сердца, но я напрягал свою волю, чтобы терпеть эти муки. Я не знаю, чем обьяснить, моими ли врожденными свойствами или напрягаемой волей, но я никогда не плакал и ни разу не крикнул во время избиений.
Абсолютное же большинство пытаемых, независимо от возраста и положения в обществе, плачут и страшно кричат. Иногда палачи выходили из себя от того, что я не кричу и еще более жестоко меня избивали. Я же как бы старался замкнуть в себе свои страдания и не давать ими тешиться садистам. Так было и теперь. И странно, что мои мучения даже и потребности в плаче не вызывали, тогда как от чужих воплей мне делалось не по себе и я готов был разрыдаться.
На смену Нагайкину пришел молодой богатырь, "стажировавшийся" на следователя НКВД , - Костоломов.
- Ну как, раскололся? - спросил он Нагайкина.
- Где там... Подумай, какая проститутка! Что я с ним ни делал, все запирается. Видно, решил сдохнуть за свое бандитское "знамя", - отвечал Нагайкин.
Затем, обращаясь ко мне, закричал:
- Обожди, мы к тебе применим еще не такие методы воздействия! Запоешь не так!"

- далее читать по ссылке: http://www.a-port.us/gene/mscripts/son07.html


Tags: советчина неискоренима, сталинский террор, тоталитаризм, чекизм и его последствия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments