garden_vlad (garden_vlad) wrote,
garden_vlad
garden_vlad

Героическая страница истории

Белогвардейское выступление в Ярославле 6—21 июля 1918 года

Начало восстания:

"В ночь на 6 июля 1918 года заговорщики (105 человек, вооружённых 12-ю револьверами) во главе с А. П. Перхуровым собрались на Леонтьевском кладбище на окраине Ярославля. Примерно в полукилометре от кладбища находился склад оружия, свозимого с фронта. Повстанцы напали с нескольких сторон на красноармейцев, охранявших склад, захватили его и начали разбирать оружие. Из города были посланы 30 вооруженных милиционеров с целью выяснить, что происходит на складе, так как телефонная связь была прервана, но они сразу же присоединились к восставшим. Позже на их сторону перешла вся городская милиция, а губернский комиссар милиции прапорщик Фалалеев возглавил один из повстанческих отрядов и погиб в бою.

Вооружившись, повстанцы разбились на группы и двинулись в город, где на их сторону перешёл автоброневой дивизион под командованием поручика Супонина (2 пушечных бронеавтомобиля «Гарфорд-Путилов» и 5 крупнокалиберных пулемётов). 1-й Советский полк заявил о своём нейтралитете.

Уже к утру после короткого боя был полностью разоружён и арестован Особый коммунистический отряд, захвачен Губернаторский дом, в котором находились исполком и ГубЧК, заняты почта, телеграф, радиостанция и казначейство. Таким образом, в руках повстанцев оказался весь центр Ярославля, а затем и заволжская часть города — Тверицы.

На городских квартирах были захвачены комиссар Ярославского военного округа Д. С. Закгейм и председатель исполкома городского совета С. М. Нахимсон, которые стали единственными бессудно убитыми восставшими в первый день восстания[2]. ( ВСЕГО ЛИШЬ!)

Около 200 советских и партийных работников (в том числе делегаты съезда), коммунистов и их сторонников были арестованы и помещены на баржу, которую отвели от берега, поставив на якорь".

А такой вот была расправа над восставшими:

"Во время боёв погибло около 600 восставших. После взятия Ярославля 21 июля 1918 года в городе начался массовый террор — расправа над повстанцами и жителями города: в первый же день после окончания восстания были расстреляны переданные Балком 428 человек (в том числе был расстрелян весь штаб восставших — 57 человек[17]), в основном офицеры, студенты, кадеты, лицеисты. Число бессудно казнённых в первые часы после подавления восстания уже никогда не станет известно. Таким образом, можно утверждать, что, за исключением той сотни восставших, что сумела вырваться из осаждённого города, погибли почти все, принявшие участие в восстании[2]. Расстрелы продолжались и позднее: в сентябре в советской прессе фиксируется более 60 случаев казни участников восстания[17]. Всего же по Ярославской губернии с марта по ноябрь 1918 года по далеко не полным данным историка С. П. Мельгунова большевистскими властями было расстреляно 5004 человека[18]."

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Ю.С. МОРФЕССИ «ЖИЗНЬ, ЛЮБОВЬ, СЦЕНА. ВОСПОМИНАНИЯ РУССКОГО БОЯНА» 1935 г.
- Очень живописные воспоминания о горячих днях героического антибольшевистского выступления:

Я хочу рассказать о событии, в водоворот которого я был брошен слепым случаем, которое пережил во всех его потрясающих ужасах и которого вряд ли многим из нашей эмигрантской среды привелось быть свидетелем.

Событие это — знаменитое ярославское восстание. Прежде чем описы­вать его, замечу одно: ярославское восстание — наглядный и поучительный пример того, что могла сделать в борьбе с большевиками маленькая горсточ­ка отважных бойцов, почти без артиллерии 22 дня выдерживавшая осаду громадных красноармейских скопищ, с десятками батарей легких и тяжелых орудий. Если бы таких восстаний, как ярославское, вспыхнуло бы одновре­менно хотя бы десяток в других городах России, неокрепшая советская власть растерялась бы окончательно и белые без особенных усилий свернули бы ей шею. Но в том-то и трагедия, что Ярославль, никем не поддержан­ный, был сломлен после трехнедельного героического сопротивления!

Начну по порядку. В Петербурге сидеть и бездействовать было и против­но и голодно. И, кроме того, хотелось почувствовать себя опять человеком сцены, артистом. Я задумал дать ряд концертов в провинции, в приволжских городах, куда большевизм еще не успел докатиться во всей своей столичной мерзостности. Сопровождали меня — танцовщица Кожухова, пианист и уп­равляющий, он же казначей и кассир.

Первым этапом наметили древний Ярославль с его такими же древними восьмьюдесятью храмами.

В нашем вагоне было много каких-то мужчин. Хотя они пробовали похо­дить на самых обыкновенных пассажиров, но невольно угадывалась между ними какая-то конспиративность. В дороге я не придавал этому никакого значения, но уже на месте, в Ярославле, выяснилось, что все мои спутники были повстанческим ядром, спешившим «на работу».

Остановились мы в гостинице «Бристоль». Вначале все было тихо и мир­но, и даже красное начальство держало себя довольно прилично, поскольку вообще это слово может вязаться с оголтелой советчиной. Мой управляю­щий уже снял на два концерта Волковский театр, названный так в честь первого русского актера.

Ближайшая ночь решительно ничего не предвещала, и мы безмятежно улеглись спать по своим номерам. Но далеко не безмятежно было наше про­буждение: мы повскакали с постелей от стрельбы, яростного крика, шума и гама.

Через улицу от нашего «Бристоля» помещались красные пулеметные час­ти, и вот именно этим зданием в первую голову хотели овладеть повстанцы, и овладели, взяв двести пулеметов, что дало им возможность сделаться хо­зяевами положения и в городе, и на подступах к нему.

Надо ли говорить, что весь остаток ночи был полон тревоги и кровавых событий. Белые победители расправились с комиссарами и коммунистами и густо ощетинивали пулеметами старинные ярославские стены и башни...

В «Бристоле» имел жительство видный местный комиссар — не то Нахимсон, не то Натансон. Его арестовал и увел повстанческий патруль, а че­рез полчаса он был расстрелян.

Его вдова убивалась страшно. Однако справедливость требует отметить, что, когда красные подавили восстание и овладели городом, она не про­явила никакого желания мстить белым, да и во время самой осады в конф­ликтах наших с гостиничной прислугою она либо держалась нейтралитета, либо заметно склонялась на нашу сторону. А конфликты возникали на той почве, что бристольская челядь все время держала себя вызывающе, неми­лосердно хамила и грозила нам всевозможными карами, как только вер­нется «законная народная» власть. Эта плебейская наглость отравляла нам жизнь.
Но челядь в конце концов получила заслуженный «урок» и внешне смирилась, запрятав поглубже свою ненависть и злобу... Этот «урок» за­ключался в следующем: в «Бристоле» неожиданно появилась молодая, кра­сивая дама в офицерской форме и с револьвером у пояса. Выстроив весь штат прислуги и пройдя по «фронту», она заявила, хлопнув по кобуре с увесистым наганом:

- Послушайте, вы! Если на кого-нибудь из вас поступит хоть малейшая жалоба, я сама с ним расправлюсь! Помните это и будьте примерными слу­гами для тех, кто оплачивает вашу работу!

Челядь моментально притихла и до прихода красных была прямо шелко­вая...


Кто же эта интересная дама с офицерскими погонами? Она оказалась примадонной опереточной труппы Барковской, еще до нас выступавшей в Ярославле.

Мало того, премьер труппы Зайончковский и артист Юрьевский были главными участниками переворота. Душою же всего был полковник Перхуров, ставший исторической личностью. Благодаря его энергии, отваге и организаторским способностям Ярославль оказал беспримерное сопротивле­ние громадным советским силам, стянутым из Петербурга, Москвы и из других центров.

Ярославская эпопея ждет еще своего летописца. Но и мои беглые впечат­ления воссоздадут картину исключительную.

Кромешные дни наступили, когда Ярославль, зажатый в кольцо больше­вистских полчищ, подвергся артиллерийскому обстрелу, денно и нощно дол­бившему по городу. Церкви, самые высокие точки, выгодные для прицела, пострадали прежде всего. Одни были разнесены так — не осталось камня на камне, большинство же пылало и сгорело дотла. Горели казенные учрежде­ния, дома, тюрьма, хозяйственные постройки. Весь Ярославль был в огне, и, я думаю, пожар Москвы — бледное отражение того, что мы наблюдали в этом приволжском городе русских святынь...

Население дни и ночи проводило в подвалах и погребах. Я этого не де­лал, не в силу какой-нибудь необычайной храбрости, а потому, что верил в судьбу. Как и куда ни прячься, того, что назначено тебе,— не избежишь. Мой восточный фатализм, моя вера в «кисмет» — читатель сейчас увидит -не лишена основания.

Как мы проводили время?

Вначале все шло вверх дном, а потом притерпелись. Привычка делает обыденным и будничным самое невероятное. Так и мы свыклись с обстре­лом, с ежеминутной опасностью, свыклись с пожарами, от которых ночью было светло, как в солнечный день. Чтоб отвлечься и развлечься, музициро­вали в определенные часы; для этого служил нам отельный зал с роялем. Пианист садился за рояль, я под его аккомпанемент пел.

Однажды в наши определенные часы и Кожухова и пианист зовут меня:

— Юрий Спиридонович, давайте послушаем вас!

— Нет настроения,— отвечаю я,— до завтра отложим.

Мое ощущение в действительности нельзя было назвать отсутствием на­строения. Это было нечто более сложное и неопределенное. Меня куда-то тянуло, мне было как-то беспокойно и волнующе тревожно...

— Пойдемте гулять,— предложил я.

— Гулять? Что вы! Сколько народу так зря на улицах перебито...

— А я все же пойду,— упрямо настаивал я.

— Так и мы с вами,— неожиданно вдруг согласились танцовщица и пи­анист.

С час мы скитались по городу, вернее, по его развалинам. С отвратитель­ным металлическим визгом проносились над нашими головами снаряды. В этих нестерпимо нарастающих звуках были и тоска, и угроза, и еще что-то, чего не выразишь словами...

А вернувшись в «Бристоль», мы увидели нечто чудовищное: в наше от­сутствие тяжелый большевистский снаряд буквально разворотил в щепы зал, где мы только чудом не музицировали сегодня. Вместо рояля — груда об­ломков. Такую же груду костей и мяса представляли бы и мы, оставайся мы здесь и не вытяни меня на улицу какая-то неведомая сила...

Говорят — все имеет свой предел, только одна человеческая подлость беспредельна. Нет, в Ярославле я убедился в беспредельности силы артилле­рийского огня.

Сначала казалось, что дальше уже некуда. Но вот город начал методиче­ски обстреливаться по «квадратам», немецкою системою. Да и вправду, боль­шевикам пришли на помощь немецкие артиллеристы. Вот когда попали мы в самое пекло Дантова ада!

Это уже было начало конца. Сопротивляться дальше было выше сил че­ловеческих. Жиденькие ряды защитников Ярославля с каждым днем таяли, а у красных и человеческий материал и все остальное возрастало в гало­пирующей прогрессии. Перхуровские пулеметы косили тысячи красноар­мейцев, а вместо них появлялось новое пушечное мясо III Интернационала! И тоже тысячами, полками, дивизиями.

Чем питались мы последнее время — лучше не вспоминать! И то мы, ма­ленькая моя группа, находились в исключительно выгодных условиях. По­встанческий штаб, пока у самого не иссякли его скромные запасы, снабжал нас продуктами и минеральной водою. Обыкновенной воды не было — красная артиллерия разрушила весь сложный аппарат водопроводов.

Напоследок значительная часть населения не выдержала дьявольской бомбардировки. Не выдержали нервы, не говоря уже о физической опас­ности. Тысячи семейств, побросав дома и квартиры, под открытым не­бом разбили на берегу Волги какой-то исполинский табор цыган. Но это не был табор веселья и удалых песен,— это был табор голода, горя и слез...

И вот легендарное сопротивление сломлено. Полковник Перхуров со своим штабом и сотнею бойцов ночью бежал, с непостижимой ловкостью прорвав кольцо большевистских войск, обложивших город... А красные, пока еще ничего не зная, продолжали «крыть» нас снарядами не только поле­вых орудий, но и огнем нескольких бронепоездов. И только убедившись, что Ярославль упорно не отвечает огнем на огонь, затаившийся, вымерший, только тогда в разрушенный город стали с опаскою и с разведкою вливаться «победители».

Этот авангард состоял из каких-то уже совсем иррегулярных частей: ка­кое-то юное, преступное хулиганье в шинелях!.. Советское командование, взбешенное большими потерями, умышленно бросило это хулиганье в пер­вую очередь, дабы оно показало мятежному населению, где раки зимуют...

И показали!

Бесчинства, насилия, грабежи, убийства на улицах и в домах — все это повергло Ярославль в больший ужас, чем двадцатидвухдневный ливень сна­рядов.

В первый же день большевики расклеили декрет: в такой-то день, в та­кой-то час все мужское население должно явиться на вокзал. Ко всем укло­нившимся будет применена «высшая мера наказания». В переводе же на их волчий язык — пуля в затылок.

Но даже и эта перспектива не подхлестнула меня пойти на вокзал. И я остался дома. И поэтому только остался в живых...

На вокзале творилось невообразимое, чудовищное. Мужчины с малей­шим проблеском внешней интеллигентности сгонялись в одно стадо, а по­том над этим стадом учинена была массовая бойня...

Я переждал несколько дней, дал красному зверю упиться вином победы и кровью побежденных и только тогда заявил о своем существовании.

Мне указали:

— Обратитесь к товарищу такому-то. Он все может...

Товарищ такой-то оказался хамом в кожаной куртке, и хамом довольно мрачного вида.

— Вам чаво?

— Я артист Морфесси.

— Так это ваши артисты сделали бунт? — обрадовалась кожаная куртка.— Так я вас, знаете...

Благодарю покорно, в повстанцы влетел!

Внутри и злоба на этого мужлана-головотяпа, и страх за себя. Но, внеш­не спокойный, отвечаю:

— Товарищ комиссар, артисты, которые сделали бунт, они уже далеко. Я же приехал в Ярославль за несколько часов до их выступления... Я при­ехал дать два концерта, а вместо этого сам выслушал двадцатидвухдневный концерт. Да такой — умирая не забуду!..

Кожаная куртка расплылась в улыбке. Так улыбается крокодил, но в тот момент я подумал одно: лед сломан! Поверил! Комиссар уже почти благосклонно:

— Стойте, стойте... Чи ж это ваш патрет на усех стенках порасклеенный?

— Мой...

— Так чево же вы от мене хочете?

— Хочу пропуска для меня и тех, кто со мною, на выезд из Ярославля. Мы потеряли около месяца и желаем наверстать упущенное несколькими концертами в приволжских городах...

Кожаная куртка не препятствовала нашему выезду. Во всеоружии соот­ветствующих бумаг мы сели на пароход, спустились по Волге, но в силу целого ряда соображений отказались от дальнейших выступлений, и было ре­шено вернуться в Петербург.

И когда через два-три дня мы возвращались через Ярославль, на желез­ной дороге, за целую станцию до Ярославля, в каждый вагон вошло по два красноармейца. Они спустили занавески окон совсем наглухо, приказав еще вдобавок:

— Не сметь в окна глядеть. Перед собою гляди!

Мне все же удалось одним глазом, подсмотреть то, что красному коман­дованию желательно было скрыть от проезжавших мимо Ярославля пасса­жиров. А скрыть им хотелось следующее: во-первых, груды хаотических раз­валин, в которые превращен был этот великолепный древний город, а во-вторых, скопление войск, понадобившееся для усмирения горсточки вос­ставших белогвардейцев.

Действительно, войск было видимо-невидимо. Все запружено было пехо­той, артиллерией, конницей, техническими частями и просто каким-то тем­ным сбродом в кацавейках, пиджаках и пальто, но с винтовками на веревоч­ках вместо ремней.

Таковы были мои последние ярославские впечатления...

Опубликовано: Морфесси Ю.С. Жизнь, любовь, сцена: Воспоминания русского бояна. Париж, 1935. С. 122—130. См. также публикацию: Волга (Саратов). 1993. № 2. С. 123-126.


Tags: ВРК1917г
Subscribe

  • Миграция и Русский вопрос

    Пока идут в инфо-пространстве пустопорожние разговоры "про войну", власти продолжают проводить свою самоубийственную миграционную политику,…

  • В этот день 13 лет назад

    Этот пост был опубликован 13 лет назад!

  • Дневник обозревателя

    Drang nach Süden Никак не могу вспомнить, кому принадлежат из великих слова о том, что: история это вовсе не то, что пишут о ней историки, а это…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments