garden_vlad (garden_vlad) wrote,
garden_vlad
garden_vlad

Categories:

Иное Царство

Всякий человек, которого интересуют проблемы национального возрождения и национального самопознания, не может не обратить внимания на замечательное исследование русского мыслителя из высшего культурного слоя РИ Евгения Николаевича Трубецкова - "Иное Царство".
Краткая биографическая справка о философе Трубецком Евгении Николаевиче (1863-1920) - http://www.hrono.ru/biograf/bio_t/trubeckoy_en01.php
Опираясь на замечательное собрание русских сказок А. Н. Афанасьева Трубецкой Е.Н. попытался исследовать глубинные и изначальные черты русской национальной души (т.е. подпольное "коллективное-бессознательное") - её характерных достоинств и её роковых изъянов.
Возможно, что работа была написана под сильным впечатлением страшной русской катастрофы 1917г. Некоторые её выводы и акценты выглядят несколько излишне односторонними, однако в своей основе они очень интересны и актуальны. Во всяком случае опровергнуть их, опираясь на русские сказки и мифологию (а у каждого народа они выявляют подноготную национальной души) будет очень трудно. Продолжателем этой темы был другой философ Вышеславцев Б.П. -http://krotov.info/library/03_v/ish/eslavzev_05.htm
Но главным первооткрывателем первоначал русской души был конечно же А.С.Хомяков, который однако больше акцентировал внимание в своей доктрине на наших достоинствах и как и все славянофилы старался не замечать роковых изъянов (хотя прекрасно о них и знал).

В связи со столетней годовщиной ВРК1917г полезно обратить на выводы Евгения Николаевича Трубецкова в последней части его "Иного Царства": http://readli.net/chitat-online/?b=372028&pg=11

"Знакомство с этими великими достижениями народного творчества представляет важный шаг в народном самопознании. В сказке мы находим не только подлинное откровение «иного царства», которое составляет предмет искания всех народов, но вместе с тем и некоторое особенное национальное преломление этого вселенского откровения в этом преломлении мы узнаем народную душу со всеми ее качествами и недостатками. Как же отразилась русская душа в Русской народной сказке?
Есть две черты, которые в ней поражают: с одной стороны — глубина мистического проникновения в жизнь, головокружительная высота полета, с коей открываются сказочные красоты вселенной, а с другой стороны —женственный характер этих волшебных грез. В русской сказке мы имеем яркий образец мистики пассивных переживаний человеческой души.

Не случайно именно женский образ вещей невесты господствует в этой сказке, олицетворяет собою ее высшую ценность и высшую вершину ее творчества. В ней выражается по преимуществу женственное мирочувствие. Здесь человек необыкновенно сильно чувствует превозмогающую его чудесную силу, те могучие крылья, которые уносят его прочь от житейской низменности, — ту магию, которая превращает его из жалкого дурака в сказочного красавца, и тот нездешний ум, который восполняет его человеческое безумие и незнание. Иначе говоря, он интенсивно воспринимает то действие сверху той чудесной силы, которая залетает из запредельной дали в низины здешнего, чтобы унести и поднять его оттуда в заоблачную высь.

Но рядом с этим в русской сказке необыкновенно слабо выражено действие снизу. В ней сказывается настроение человека, который ждет всех благ жизни свыше и при этом совершенно забывает о своей, личной ответственности. Это тот же недостаток, который сказывается и в русской религиозности, в привычке русского человека перелагать с себя всю ответственность на широкие плечи «Николы–угодника». Превознесение дурака над богатырем, замена личного подвига надеждой на чудесную помощь, вообще слабость волевого героического элемента, таковы черты, которые болезненно поражают в русской сказке. Это прелестная поэтическая греза, в которой русский человек ищет по преимуществу успокоения и отдохновения; сказка окрыляет его мечту, но в то же время усыпляет его энергию.

Имеем ли мы здесь общую всем народам черту? По–видимому, нет. Конечно, сверхъестественное, чудесное всегда и везде означает некоторый предел человеческого могущества и энергии, но предел, граница, отнюдь не означает бездействия человеческого естества. Мифология и сказка других народов знает случаи сопротивления человека чудесному, богоборчества или, наоборот, содействия человека сверхъестественной силе. В германской саге человек то борется со своими богами, то спасает их самих из трудного положения. Ничего подобного мы не находим в мифологии или сказке русской.
Тут при встрече с чудесным человек как‑то сразу опускает руки. Он испытывает очарование, восхищение, весь превращается в слух и зрение, весь отдается влекущей его вещей силе, но от этого созерцательного подъема не переходит к действию, а ждет неизреченного богатства жизни как дара свыше — от «щучьего веления», от серого волка, от вещего коня, от мудрой жены или от Божьей благодати. Оттого в русской сказке ярко выражены женственные качества души, поэтическая мечтательность, нежность, восторженность, переходящая в экстаз: а рядом с этим гамма мужественных тонов звучит в ней сравнительно слабо.

По–видимому, мы имеем здесь один из общих недостатков русского творчества. Сравните лучшие создания русской оперы с операми Вагнера: вас сразу поразит контраст между женственной русской мелодией и мужественными героическими мотивами Зигфрида или Валкирии. Черта эта находится в прямой зависимости от сказки, которою вдохновляется, с одной стороны, русская, а с другой стороны, германская волшебная опера. В сказке немецкой подвиг героя есть все: от подвига Зигфрида сами боги Валгалы ждут своего спасения. Соответственно с этим героический подвиг составляет пафос всей оперы Вагнера.

В русской волшебной опере мы видим как раз обратное. «Князь Игорь» и «Град Китеж» суть чудные поэтические элегии, вызванные чувством бессилия героя; а в лучшей из русских опер — в «Руслане» — героическое совершенно утопает в волшебном. С этим связано поразительное отсутствие действия в этой опере. Слушатель все время находится под впечатлением какой‑то отрешенной от жизни, дальней магии звуков, которая очаровывает, но в то же время убаюкивает. Отсюда та совершенно исключительная роль, которую играет волшебный сон в «Руслане». Здесь в каждом действии кто‑нибудь спит на сцене. В первом действии Черномор усыпляет всех, во втором спит голова, в третьем без конца засыпает Ратмир, в четвертом Людмила, а в пятом спит Борислав и опять Людмила.

Вся опера производит впечатление чудного вещего сна, словно она задается целью дать наглядную иллюстрацию изречению Василисы Премудрой: не кручинься, все будет сделано, Богу молись, да спать ложись. Гениальнейшее из творений русской музыки служит, без сомнения, верным выразителем духа русской народной сказки.

По меткому выражению Соловьева, «сон — как бы окно в другой мир»; поэтому нельзя умалять значения и ценности воспринятых во сне откровений. Но жаль, очень жаль, когда откровение остается для человека, а тем более для народа — только сном, далеким от жизни и мало влияющим на поведение.

Если волшебная сказка дает ясный образ создавшего ее народа, то сказка вульгарная, житейская, дает злую, а иногда и меткую на нее критику. Карикатурно в русской вульгарной сказке ее увлечение неделанием в связи с утопией вора и лентяя, но бывают минуты, когда вся действительная жизнь народа становится злою карикатурою. Чтобы освободиться от этого наваждения, нужно восстановить тот подлинный образ души народной, которая ограждается в его карикатуре, и сознать нашу ответственность за его извращение.

Как бы ни были могучи дарования народного гения и как бы ни были глубоки его откровения, откровения эти бессильны и бесплодны, пока они остаются только мистикою пассивных переживаний. <Эта мистика, не воплощающаяся в дело и ожидающая, только как свыше, того нового царства, которое силою берется, легко вырождается в вульгарную мечту о даровом богатстве, о «хитрой науке, чтобы можно было ничего не работать, сладко есть и пить и чисто ходить».>

Мечта эта оказалась сильною в жизни именно оттого, что у нее есть глубокий мистический корень в русской душе. <Связь между усыплением нашего народного духа и торжеством воровской утопии совершенно очевидна.> Где светлые силы дремлют и грезят, там темные силы действуют и разрушают. <И оттого‑то современная Россия оказалась в положении человека, которого разворовали в глубоком сне.>

Чтобы победить воровскую утопию «легкого хлеба», недостаточно ни созерцательного экстаза, ни парения над житейским, ни даже молитвенного подъема к святому и чудесному. Для этого нужно живое дело.

Мысль об «ином царстве» есть глубокое откровение нашего народного творчества. Но в жизни, как и в сказке, это откровение затемняется и заслоняется безобразною, кощунственною на него пародией.

Пародия будет побеждена, когда «новое царство» перестанет быть красивою мечтою, когда оно будет понято нами<1923 — народом>как призыв к труду и подвигу."

Коммент

Маленький мифо-культурологический "размышлизм":

Несомненно, это очень суровые выводы философа Трубецкого Е.Н.
Однако в этом магическом бездействии, в этом уповании на благодать (которая даётся совершенно даром и без всякого труда- подобно амбивалентному Ивану-дураку или Ивану-царевичу) скрывается какая то архетипическая запредельная правда славянского племени, которое А.С. Хомяков всегда связывал с символом "воды". Изначально по его доктрине арийская общность делилась на два архетипа: огня и воды. Первое - это героическое, мужское начало, рациональное и подверженное власти судьбы и рока. Эта ветвь арийства несомненно хорошо соотносится с библейским образом Каина, дерзкого убийцы и изобретателя, создателя "города и государства".
Но ваны, венеты (и все потомки Энея до Юлия Цезаря), венды-славяне, имеющие своим архетипом творческую глубину сакральной водной стихии, являют собой слишком кроткую восприимчивую природу, они призваны не конструировать мир, но как бы почти напрямую (без посредников и всяких лишних усилий) отражать в своей глубине волю Божью. Венеды-славяне безусловно воплощают собой образ кроткого и любимого Богом Авеля, ставшего первой невинной жертвой завистливого и беспокойного Каина. - Кстати, не отсюда ли происходит идея жертвенности? Или такого принципа: гордым Бог противится, а смиренным даёт благодать. Впрочем, коннотаций может быть много.
Одно несомненно.
Если представить Первочеловека Адама в многоликом "соборном" образе всех народов и рас, то вне всякого сомнения, что после Грехопадения (причиной которого явилось податливое женское начало) великому Архистратигу Сил Божиих, Архангелу Михаилу, пришлось как следует поработать своим грозным огненным мечом, чтобы изгнать славянскую ипостась (ветхого Адама) из Райского Сада. Наверняка, условные русо-славяне, судя по их сказкам и изначальным мифам, до последней возможности сопротивлялись в своём упорном стремлении не уходить из Рая, в котором было всё так хорошо и так благодатно.
Не поэтому ли историк Прокопий Кесарийский описал славян как племя неверующее в судьбу и напрямую общающееся с Богом-Творцом (ибо из всех изгнанных племён он был самым последним, который покинул "врата Рая").
И поэтому до сего времени не может забыть этот Райский мир беспредельной свободы и благодати (в русских сказках Афанасьева это выражено очень чётко).
Tags: национальное самопознание
Subscribe

  • Дневник обозревателя

    Подведём теперь итоги. Мнения различные медиа-ресурсов по узбекскому проекту. Подборка ТК Тайная канцелярия -…

  • Дневник обозревателя

    А вот и относительно хорошая новость (на фоне других, не столь хороших). https://t.me/rightcourse/49076 [Переслано из Афанасьев] Помните историю…

  • Дневник обозревателя

    Самое главное во вчерашней передаче Ивана Миронова на радио КП слушать на 36 минуте. Как бы не относиться к этому деятелю, но поднятие этой страшной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments